Самоукорение на Покров.

Сегодня в Хабаровске просто замечательный день. После трехдневной непогоды с дождем и холодом — теплое, мудрое осеннее солнце и прозрачная глубина темно-голубого неба.  В 17-00 Всенощное бдение накануне Покрова Богородицы. Служил его в Спасо-Преображенском соборе. На богослужении было много священников из других епархий: сессия заочного отделения Хабаровской духовной семинарии собирает батюшек со всего Дальнего востока. Особенно хорошо и молитвенно хор пел «Свете тихий» — вечернее песнопение о Христе — тихом Свете, дошедшее до нас от христиан древности.

 Обычно после бдения остаюсь помогать батюшкам исповедовать, но сегодня не смог: ждали братья из монастыря. Еще будучи архиереем на Камчатке, я благословил братию заниматься самоукорением — особым иноческим деланием, требующим внимания,  внутреннего сосредоточения и умения различать прилоги (тонкие греховные помыслы). Этот навык впоследствии спас некоторых братьев от прелести, искушения покинуть монастырь. И нынешнюю, хабаровскую братию будущего успенского монастыря учу тому же. А единственный свободный час за неделю — суббота, сразу же после бдения.
Тем, кто имеет понятие о послушании, настроен на отсечение собственной воли, учение идет на пользу. Тем же, кто всю жизнь прожил по воле своей — с большим трудом, через тяжелое внутреннее преодоление.

Вернувшись домой, обнаружил письмо с Камчатки, а во вложении — фотографии осеннего Петропавловска. Красиво, хорошо. Спаси Господь, Максим.

Это храм св.Александра Невского

 Посмотрите, какой Петропавловск осенью!

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

6 комментариев к записи “Самоукорение на Покров.”

  1. Maximus:

    Во славу Божию, Владыка! 🙂 Рад, что Вам понравилось.

    А что касается монашества, то есть, конечно, личные искушения у монахов. Но с ними, по крайней мере, понятно, что делать.
    Но есть и объетивная оценка состояния современного русского монашества.
    Не нам, мирянам, я думаю, давать такую оценку (хотя и мы с монашеством связаны неизбежно и даже довольно сильно), но, все же, думаю, было бы правильно дать слово самим монахам.

    Вот, в частности, мнение о. Тихона (Шевкунова): «Все мы, особенно те, кто пожил в старых монастырях, рядом со старцами, очень скептически, даже насмешливо смотрели на комсомольские призывы монахам быстрей селиться Оптиной Пустыни, в каких-то еще обителях. Скепсиса было выше крыши. Тем более и тогда, и сейчас, если честно признаться, большинство православных любили иронизировать и сетовать, как всё ужасно, плохо, что всё не туда идёт.
    Это наша, православная, как сейчас говорят, фенька.
    Сейчас я со стыдом вспоминаю те свои мысли. Пришли в основном молодые мальчишки и девчонки, и 20 лет они выдержали в монастырях, почти без духовников, почти без нормальных игуменов, потому что зачастую игуменами были либо просто опытные священники, которые монастырской жизни никогда не вели, либо ровесники братии, разве что более разумные и рассудительные.
    Да, было всякое около тысячи монастырей, и сколько там людей! Монах – это штучный продукт, который возрастает очень долго. И сейчас, находясь в монастырях, я поражаюсь, какие по-настоящему добрые, смиренные, разумные монахи у нас начинают появляться. Бывают всякие, бывают, как у Достоевского, Феропонты, злобные, которые кричат на братию, я этого не отрицаю. Но эти злобные переродятся, придут и они в праведное состояние. У нас Господь всем управляет, именно Господь нас взращивает, и вас, и нас, всех.»

  2. Maximus:

    А вот о. Петр (Мещеринов) оценивает ситуацию с нашим монашеством заметно иначе: «После крушения СССР, или незадолго до его конца, старое поколение монахов стало уходить в мир иной, и одновременно в монастырях наступило время романтики. Я помню, как тогда ездил в Оптину Пустынь, только начинающую восстановительные работы, и мечтал остаться в ней насельником, но промыслом Божиим пошел потом в другой монастырь. Очень хорошо помню атмосферу тех лет среди насельников: восстановление поруганных святынь — мы трудились не покладая рук по 20 часов в сутки. И был очень радостный дух – все, кто помнят Оптину при владыке Евлогии, нынешнем Владимирском архиепископе, с этим согласятся. И конечно, как только стало возможно, сразу были открыты большинство монастырей. Стремление Церкви вернуть тот строй жизни, которым она жила до октябрьского переворота, закономерно. Люди воодушевлялись искренним внутренним стремлением к монашеству. Однако затем суровая жизнь все расставила по своим местам, и монашеская преемственность оказалась гораздо более серьезной проблемой, чем нам поначалу представлялось.
    Мы думали (и я хорошо это помню по себе), что, восстановив внешние условия для монастырской жизни — возведя стены, воссоздав храмы и начав уставное монастырское богослужение — мы по книгам сможем восстановить и само монашество. Оказалось, что нет, не получилось. А монастыри тем временем уже были открыты и вовсю принимали новых насельников и паломников.
    Монастыри открывались, потому что были желающие придти в них ради служения Богу. Не было никаких разнарядок, ничего формального — это было желание верующих душ. И тем не менее, оказалось, что из-за отсутствия наставников и вообще традиции монашеской жизни, а может, и из-за более глубоких причин, все то, что мы узнавали из книг — не «сработало».
    Я могу это утверждать, потому что благодаря мудрости и любви наместника моего монастыря, в котором я жил и живу, и с его благословения, у меня была возможность испытать все книжные формы монастырской жизни. Он отпустил меня на год пожить скитской жизнью — мы с братией жили в горах и некоторое время я жил в лесах совсем один. Этот полезный опыт привел меня к убеждению, что внешний строй жизни, описанный у Святых Отцов, современным инокам нужно воспринимать очень аккуратно и критично.
    В первое десятилетие свободы, в 1990-х годах, монахи на своем горьком опыте проходили наставления Святых Отцов, к которым они с большим энтузиазмом обратились в начале своей монашеской жизни. Здесь нужно подчеркнуть важность такого именно практического опыта, потому что одно чтение не передаст сути содержания святоотеческих творений. И вот когда иноки собственными силами и опытом проходили, в меру своих сил – а я свидетельствую, что энтузиазм и решимость были самыми настоящими и максимальными – святоотеческие назидания, то через десяток лет стало ясно, что каждая эпоха, в том числе и монашеского делания, имеет свой контекст, и выдранные из этого контекста святоотеческие наставления невозможно применить к жизни.
    Таким образом, жизнь в монастырях, начавшись со святоотеческого энтузиазма, затем изменилась. Некоторое время она была подчинена инерции, которую обители получили в момент своего возобновления. Но затем оказалось, что на место духовных плодов пришло иное содержание. Скажем, во многих монастырях развилось кликушество, зелотство и ревность не по разуму; многие монастыри пошли по пути излишнего развития внешней жизни; для многих Святые Отцы обернулись фарисейством и уставщичеством, и т.д. То есть выявилась очевидная подмена несостоявшейся подлинной духовно-монашеской жизни чем-то более доступным.
    Здесь очень важно подчеркнуть, что общежительное монашество, в числе прочего, подразумевает замену иерархичной социальности человека, которая в него изначально и естественно заложена Богом, духовным деланием, высшим духовным содержанием. Если такой замены, такого восполнения естественного устроения духовным содержанием не происходит, то социальность входит в противоречие с монастырским уставом и влечет за собой социальное расслоение внутри монастыря.
    Начальство начинает жить иначе, чем рядовые насельники; последние в душе хотят не духовных, а социальных изменений в своей жизни, и т п. Я не для осуждения это говорю; ещё раз повторю – это естественно для человеческого общежития, но общежитие монашеское должно быть устроено принципиально иначе, в нём эту социальную функцию должна замещать живая духовная жизнь. А раз этого не происходит, то на место духовного содержания приходят совсем иные вещи – и излишнее, даже роскошное благоустройство, и неразумие всякого рода.»

    И еще он же: «Я, разумеется, вовсе не против правил и уставов; но всё должно быть на своём месте. Цель христианской, и в особенности монашеской, жизни – быть с Богом; всё остальное – только лишь средства для этого, хорошие лишь тогда, когда они приносят плод (любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание. – Гал. 5, 22-23); если же они плода не приносят, то и грош им цена. Средства не должны ставиться на первое место, на место цели. Когда так происходит (а происходит, увы, часто), то можно наблюдать следующие вещи: во-первых, упадок нравственности. Архим. Лазарь сокрушается – что за монахи пошли, плохие: карьеру хотят, сан получить, ленивые, непослушные… отчего, спрашивается, так? Оттого, что не воспитывается евангельская нравственность, вернее, на неё не обращается основного внимания.

    Вот приходит человек в монастырь. Что ставится во главу угла в его начавшемся монастырском воспитании? Смиренный внешний вид, правила, распорядок жизни, встроенность в разные монастырские «схемы» (взаимоотношение с духовником, «отсечение», подгонка под Святых Отцов, соответствующих каждому этапу монастырской жизни), овладевание специфической лексикой («смиреннословие»), и проч.

    Евангельской же нравственности не учат в наших монастырях с таким усердием, как уставам и лексике, и она остаётся на третьем плане. От этого мы не получаем того, что, собственно говоря, хотим – постоянного ровного возрастания в монашеской жизни: нередко люди, не найдя такового, либо уходят из монастыря (а то и из Церкви вообще), либо впадают в карьеризм, миролюбие или в фарисейство, или в непреходящую апатию и уныние, либо ведут порочную жизнь, оставаясь формально в рамках обители, либо человеку приходится идти «против течения», чтобы стать нормальным христианином.»

  3. Maximus:

    Вот как-то странно получается? Два духовно очень опытных человека, с многолетним уже опытом и монашеской жизни, и пастырского служения, и настолько по-разному оценивают процессы, происходящие в нашем монашестве и итоги, к которым оно на сегодняшний день пришло…

  4. Димитрий:

    Владыко, а не могли б Вы рассказать более подробно о самоукорении, Христа ради?

    • Митрополит Игнатий:

      Сейчас попробую.

      Самоукорение — это аскетическое, глубоко монашеское делание. Это — часть того, что святитель Игнатий (Брянчанинов) называет путем христианского совершенства.

      Его основные составляющие: ежедневное, тщательное самоисследование (самоиспытание) и подробная исповедь, вплоть до помыслов перед Богом или духовником.

      Это пока все, что следует сказать. И еще, пожалуй: аскетика — удел монахов, да и то, не всех. А лишь тех, кто имеет опыт духовной жизни по святым отцам и хорошего духовного наставника. Как нельзя принимать участие в чемпионате мира по штанге без длительных тренировок и тренера, так нельзя заниматься высоким духовным деланием без духовника и долгой подготовки. Иначе можно впасть в тягчайшую прелесть.

      А духовые проблемы мирян решаются и без монашеской аскетики, поверьте.

      • Татьяна:

        Отче без Вас не решаются поскольку Вы у нас не оскуде… ради Бога и нас берегите себя и то что в Вас,с окончанием первого поста и с наступающим рождеством Христа нашего! Любим всегда и любого и поклон верующим и идущим к вере.Мира и хотя бы добра на пути жизни всех людей!

Оставить комментарий


Thanx: Ozon.kharkov